Нина КАРТАШЕВА
* * *
Чтоб русской старины мне не забыть,
Из лунного клубка вытягиваю нить,
Вот этот тонкий луч мерцающего света,
И кружева вяжу, в которые одета.
Пытаюсь грусть о прошлом оттенить
Глубокую, морского с небом цвета.
Вот лунный умаляется клубок
И осветляет грусть мою восток,
Высвечивая нежные узоры,
Как мне к лицу старинные уборы,
Вся русская история и рок,
Небес и вод текущие просторы,
И совершенство праведной земли.
Но тает, тает прошлое вдали...
И ближе наш конец тысячелетья,
Где не сумею жить и уцелеть я,
О лунных кружевах не говорю,
Они не впору даже и царю.
Ведь царь грядет в тысячелетье третье
Не тот, кто любит русую зарю,
Не тот, кто помнит нашу быль и сказки.
Да он не царь! Он только в царской маске,
Обманывает призраком людей,
Устраивает будущие пляски
На черных водах черных лебедей.
Клонирует овец и пастухов,
Склоняет долу высший смысл стихов.
И даже в духе тонкая подмена,
На всем следы растления и тлена.
Но крик взовьётся третьих петухов –
Исчезнет нечисть ужаса и плена,
И я очнусь, не оборвав луча!
Неспящий страж у правого плеча
Предупредит, что я должна запомнить,
И заповедь последнюю исполнить,
Открыв замок железный без ключа.
МЕЧ
Позорный мир, борьба за выживанье.
А выживанье – значит вымиранье,
Смиренье и покорность перед злом.
Цена за душу – рабское стяжанье,
И эту цену ждет подорожанье
За жалкие объедки под столом.
Нет! Я не буду выживать бездарно
Среди кошерных, я не элитарна.
Я Русская! Меня не покорить
И не купить. Я предкам благодарна,
Святая Русь мне светит лучезарно,
Чтоб я могла не выживать, а жить.
Не вымирать, а умирать прекрасно!
За это долго буду я опасна
Тем, кто не напечатает стихи,
Кому со мной и так уже всё ясно,
К холопам элитарным непричастна.
Зачем еще чужие мне грехи?
Но до кого дойдет мой глас в пустыне,
Рабом не будет недругам отныне,
Расправит мощь и силу русских плеч.
Он станет воин, как дано мужчине,
Ему, не мне, прекрасной половине,
Поднять за наши русские святыни
И за меня Заветный Русский Меч!
Татьяна БЫЧКОВСКАЯ
* * *
Москва, Москва!.. уж больше в этом звуке
Ничто не возвышает, не зовёт.
За твой позор! За боль свою и муки
Провинция тебе не присягнёт.
Москва, Москва, туда, к Вселенской цели
Тебе, уже похоже, не дойти.
Под натиском зурабов церетели
Ты сбилась с православного пути.
Тебя, как символ клятвы, сохраняла,
Как сердце золотое на крови,
Провинция питала и спасала,
Не отличая муки от любви.
Москва, Москва! Как непонятно, странно!
Была святыней, стала миражом.
И жуткая, как дикторша с экрана
Вещаешь на наречии чужом.
Опомнись же! Прощая не однажды
Во имя Бога, подлую, тебя,
Настанет миг, и голос твой продажный
Провинция отторгнет от себя.
* * *
Эй, старуха-горюха,
Та-та-та на войну...
Вася, 3 года.
Эй, старуха-горюха,
Выходи на войну!
Защити-ка, старуха,
Ты родную страну.
Дети, внуки, что гости,
Все пустили в распыл...
Собирай свои кости,
Выползай из могил!
Строем плотным старухи
Горьких русских веков,
Все горюхи... горюхи...
Миллиард старых вдов.
Что-то в мире сломалось,
Помраченье нашло, –
К вашим детям подкралось
Вездесущее зло.
Зло дурманит рассудок,
Умерщвляет сердца,
Рядит в мех проституток,
Изгоняет отца.
Выходите на битву
Кто в платках, кто в чепцах...
Русь не в сраме.
В молитве.
В ваших светлых сердцах.
Только вы разберетесь,
Зло побьете клюкой...
А потом вы вернетесь
Сновав вечный покой.
И опомнятся дети...
Ратный подвиг старух
Породит в этом свете
Тыщи новых горюх.
Татьяна ДАШКЕВИЧ
* * *
Как впотьмах на купальские росы
Напустилася стая волков.
Побежали девицы – и косы
Разметались средь острых суков.
Ох и страшное чудо случилось.
Только мне, мне одной повезло.
Я как раз отошла-отлучилась,
Я за квасом ходила в село.
А вернулася – нету подружек.
Тишина, словно хлыст, обожгла.
Только несколько ленточек-стужек
Я на темных деревьях нашла.
И чего не бывает на свете:
Не касаясь ногами земли
Нерожденные чистые дети
Так тихонько по лугу прошли.
* * *
Может быть, в эти тихие дали,
Где знакомыми кажутся крыши
И высокие ясные кроны,
Ты заглянешь, как в чистый бокал?
«О прости, – ты зашепчешь, заплачешь, –
Я не мог не испить эту чашу,
Не сумел устоять-пересилить,
И за это тебя я отдал».
Но не верю ни слову, ни всхлипу,
Ни холодной слезе одинокой.
Ты не отдал, а продал меня.
У трактирной истерзанной стойки,
На бетонных судейских ступенях,
На платформах чужих полустанков
Сотни тысяч таких же меня.
Я простила. Не знай и не ведай,
Как мерещился ты на дороге,
В чашке кофе, в колодезной яме,
У кровати болестной моей.
Как входила ко мне санитарка,
Молчаливо глядела на шторы
И бесшумно тебя изгоняла
Пузырьком иорданской воды.
Диана КАН
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Вновь боевые стремена
слезами вдовьими омыты...
Русь выкликает имена
своих сынов, в бою убитых.
Метет крещенская метель
по дикому степному полю.
Собой закрою колыбель
и Родину, само собою.
Не плачь, родимое дитя!
И колыбель твоя, и стремя,
над снежной Родиной летя,
равно отсчитывают время.
Усни, а я тебе спою,
в слезах склонясь над колыбелью,
как твой отец, упав в бою,
спит под крещенскою метелью.
А боевые стремена
слезами бабьими омыты.
Русь выкликает имена
бойцов для новой правой битвы.
И шепчет твой отец в ответ
устами стылыми своими
на весь крещеный Божий свет
твое, твое, мой мальчик, имя.
* * *
Клянешься: «Я жизнь за Россию отдам!
Я верности ей не нарушу!..»
Но вновь узнаю по червивым плодам
трусливо-трухлявую душу.
Божишься умножить российскую честь
и крестные мечешь поклоны.
Но строчки твоей невозможно прочесть,
чтоб не покривиться со стоном.
О, как незаметны порою, ей-ей,
поджатые хищные когти!
И я не однажды печенкой своей
познала твое чувство локтя.
Мне тошно смотреть, как ползучая ложь
в ходячую рядится правду,
и прячет за спину предательский нож,
и клятвами манит в засаду.
Ты, чтобы России в несчастье помочь,
собрал все последние силы
и – бросил жену и трехлетнюю дочь...
А разве они не Россия?
Наталья ЛЯСКОВСКАЯ
САМОЕ ПРОСТОЕ
Раба Божия рябина,
кривобокая, в рябинах,
к церкви приросла.
На ветру промозглом стоя,
просит самое простое:
света и тепла.
Раба Божия Марина
и нарядом из ряднины,
и лицом страшна.
На ветру у церкви стоя,
спросит самое простое:
хлеба и вина.
Жизнь проходит у рябины,
жизнь проходит у Марины,
и судить не нам,
чем они угодны Богу,
что дается им так много –
жить у входа в храм.
ЧУЖИЕ
Пропили родину, продали дом и сад.
Искали кошку в зарослях сирени,
таскали банки древние с вареньем,
спускались в погреб, как спускались в ад...
Деревья обобрали, как сирот.
Пришел сосед, увел с собой корову.
Сенокосилку вынесли Серовы
и расплатились с батей у ворот.
А в воздухе крутились пыль и пух
и было жарко, как внутри перины.
Старухи мою маму материли,
а мама не смотрела на старух.
Тут дождь... И батя закричал: «Бежим!»
И бабушка, уже спеша в машину,
рвала в подол незрелую малину,
чтобы ни ягодки, ни ягодки – чужим...
Марина ГАХ
* * *
Начиная с далекого года
всё эпоха у нас перехода.
Чуть присядем, кричат: «Шире шаг!»
Отдохнуть не удастся никак.
На ходу мы и сеем, и пашем,
и детишек рожаем, и пляшем,
видно крепкий, и вправду, народ –
нипочем нам любой переход.
Пыль столбом – занавесило солнце,
пыль в глазах и на бревнах колодца,
травы все превратились в ковыль,
даже души засыпала пыль.
Поседели окрестные дали,
половину в пути растеряли.
Нет дороги, небесный провал,
и кричат нам: «Довольно, привал!»
Но шагаем вперед без дороги,
не удержишь ретивые ноги,
только ветра рыдающий звон,
мы космический взяли разгон.
Нам до рая осталось немножко,
но споткнулись внезапно – подножка.
И летим, кувыркаясь, назад,
а внизу ухмыляется ад.
Вот сидим и бока потираем,
как мы весело шли, вспоминаем.
Дай отдышимся только чуток,
и опять совершим марш-бросок.
ДОЛОЙ ВОЖДЯ
Почва высыхает без дождя,
и идет брожение в народе.
Мы прожить не можем без вождя
по своей общественной природе.
Были и варяги, и цари,
и отцы родные, и злодеи.
Нам всегда нужны поводыри
и подпорки крепкие идеи.
Нам нужна помимо духа плоть,
чаяний живое оправданье,
потому и шлет на нас Господь
разные невзгоды и страданья.
Ну а нам, чем горше, тем милей,
горем до беспамятства упиться.
Лучше, бабы, не рожать вождей,
каждый сам пускай определится.
Предки храм подняли без гвоздя,
и опорой им была соборность.
Ну кого мы ждем? Долой вождя,
и долой смиренную покорность.
Бог не выдаст и свинья не съест,
в первый раз ли нам вставать стеною.
Мы еще не пропили свой крест.
Крестный путь сияет за звездою.
|